Глава 7.3

Пока поднялась в комнату, пока разделась, проголодалась окончательно. Пришлось все же посылать Дуняшу за теплым молоком и булочками.

Которые мы на двоих и уговорили.

Служанка набегалась за прошедшие дни не меньше меня.

— Завтра не забудь проследить, чтобы подсобку очистили от старья и прибрали. — На батюшку в этом плане надежды нет. С него станется позвать гостей, а потом вспомнить об этом за час до их прибытия. — Господин Сташевский привык к роскоши, но тут ему не столица. Кровать, стол письменный — из гостевой спальни можешь позаимствовать, как и шкаф с сундуком для одежды и прочего. Белья постельного запас выдай. И хватит с него. Ах да — горшок не забудь непременно!

В подсобке имелась и уборная, стыдливо спрятанный под лестницей закуток. И даже умывальник при ней, правда,только с холодной водой. Но отказать себе в удовольствии немного подразнить хлыща я не могла. Пусть с перепугу подумает, что у нас удобства прошлого века. Авось и переезжать не захочет.

Брать обратно данное слово — последнее дело. Но если гость сам решит, что на постоялом дворе ему лучше, кто ж ему судья!

С самого утра на следующий день я ворвалась в контору господина Пореченского, потрясая криво-косо составленным договором. Повезло, что праздник начинался лишь к вечеру и поверенный оказался на месте — разбирал бумаги, чтобы не оставлять на новый год.

Документу он изрядно удивился. Особенно отдельным пунктам про крамолу — нормальный издатель и сам ничего подобного в свои листки не понесет. Мы ж себе не враги.

За подобное ссылка — самое мягкое наказание.

Кстати, интересно насколько господин Сташевский близок ко двору? Видно, дружен с кем-то полезным, раз так легко отделался. Признаться, я о нем многого не знала. После нелепой гибели о нем все забыли, вычеркнули издателя из жизни, будто его и не было никогда. Не писали, не упоминали, и даже если обмолвиться в компании, не обсуждали.

В высшее общество мне путь был закрыт, так что не исключаю, что на балах и приемах его вспоминали, еще как. Но в нашей среде мелких газетных сошек никаких новостей, связанных с покойным Сташевским, не мелькало.

Да и не до того было. Вскоре после его смерти начались кровавые восстания. Первые полосы заняли тревожные сводки, и светские сплетни поугасли. Не до мытья косточек соседу, когда в любой момент прилететь может.

— Вы уверены, что хотите все пункты включить? —промямлил поверенный, поправляя на тонком носу постоянно сползающие очки. — Поминать семью его величества в подобном контексте слегка сомнительно.

— Лучше так, чем потом отвечать за содеянное другими,— вздохнула я, устраиваясь в кресле для посетителей. Дуняша мялась на улице, не смея мешать важному разговору. А таковыми она считала все, кроме визита в бакалею или мясную лавку. Тут наоборот, меня к диалогу не допускали. — Вы уж поправьте, как сумеете, чтобы в случае чего мы ответственность несли по минимуму, а господин Сташевский — по максимуму. Но тонко, ненавязчиво. Сами понимаете, наше дело деликатное. Чуть не то слово подберешь — Камень, он вон там, на горизонте.

Мы одновременно глянули в сторону восходящего солнца и передернулись.

Угодить за скальную гряду не хотелось никому.

— Сделаю все, что могу, — подтянул к себе договор господин Пореченский. — Надеюсь, не потребуется его применение.

— Вы не представляете, как я надеюсь, — слабо улыбнулась я.

Теплилась надежда, что господин Сташевский не станет рубить сук, на который только примостился. В своей газетенке он, помнится, дальше сплетен и слухов не заходил никогда, изредка подсовывая какую-нибудь суеверную байку вроде огней в поле или кругов на снегу. А в политику не лез.

Но события принялись развиваться в каком-то диком, совершенно новом порядке, и теперь мне сложно предсказать, куда вывернет колея хлыщового разума. На всякий случай следует ждать от него любой пакости.

На обратном пути я завернула в новую типографию, проверила замок на двери, убедилась, что никто подозрительный поблизости не околачивается, и отправилась домой, готовиться к балу.